Знаменитая пушкинская фраза из "Бориса Годунова": "Народ безмолвствует" – по традиции воспринимается как укор пассивности и безучастности нашего народа к делам власти, как указание на пресловутую "рабскую душу русских". Однако говорить так – значит, не помнить ни Пушкина, ни русской истории. У Пушкина народ безмолвствует в ответ на предложение выкликать Самозванца царем, а в истории, оставшейся за рамками пушкинской трагедии, но прекрасно известной и его современникам, и каждому, кто дал себе труд в 7-м классе школы ознакомиться со школьным учебником, - безмолвие народа было прологом к весьма громким крикам в ходе восстания, развеявшего Самозванца из пушки по ветру. Безмолвие народа - одна из форм выражения того "мнения народного", которым "мы сильны, Басманов". Это мнение своим шепотом сделало Самозванца царем – и это же мнение своим безмолвием его погубило. Молчание народа - весьма грозная сила, а молчаливое большинство - один из решающих творцов русской истории.

И сегодня политическое большинство нашего народа - это молчаливое большинство. Которое не орет на митингах, прогуливает выборы, в телевизоре предпочитает платной теледемагогии футбольные матчи и мыльные оперы. И которое обо всем имеет свое мнение, высказывая его, правда, лишь между прочим - недовольным ворчанием, раздраженным окриком, цежением сквозь зубы, а чаще всего – молчанием, которое нашим власть предержащим пора уже отличать от подчинения и научиться читать на молчаливом лице грозные предзнаменования своей судьбы.

Молчаливое большинство не устранено от истории. Именно ему принадлежит право на спонтанное национальное действие - единое и единовременное ДЕЙСТВОВАНИЕ в одном направлении тех, кто вроде бы никак не должен соотносить друг с другом свою деятельность. Именно это действие и определяет ключевые общественные повороты, на которых власть в лучшем случае оказывается машинистом, едущим по переведенным стрелкам. Это национальное действие обычно наделено достаточно внятной и жесткой идеологией. Другое дело, что для своего оформления и выражения на современном идеологическом и политологическом языке эта идеология требует рефлексивных усилий со стороны интеллигенции. А особенность русского народа в его современной ситуации в том, что он в какой-то момент оказался народом почти без интеллигенции - большая часть интеллигенции его предала и создала интеллектуальное и рефлексивное поле, на котором сформулировать, высказать и отстоять тезисы, лежащие в основе невысказанной идеологии большинства, оказывается очень сложно.

Говорящая на русском языке интеллигенция делится, с одной стороны, на многочисленную, влиятельную и тоталитарную по сути прослойку либералов, которые с большей или меньшей сознательностью исповедуют принципы и ценности прямо противоположные идеологии молчаливого большинства, а с другой – на немногочисленную и преследуемую патриотическую интеллигенцию, более всего страдающую, в прочем, не от гонений а от внутреннего изъяна - излишней литературности своей позиции. Как некогда приход интеллигенции в Церковь, так и нынешнее возвращение ее на Родину оказываются в большей степени умственным, литературным, нежели жизненным движением. Мы слишком много дискутируем о Леонтьеве и Хомякове, Тихомирове и Шафаревиче, Кюстине и Чаадаеве, слишком увлечены освоением запретного чтения и спором о заимствованных словах, пусть даже и очень патриотичных и консервативных. И мы слишком мало знаем о том самом мнении народном, которое грозным молчанием нависло над уже ставшей привычной нам системой вещей.

Между тем, любые интеллектуальные конструкты, актуальные в "патриотическом дискурсе", могут служить только средством, инструментом для адекватного оформления тех установок, которые заложены в идеологическом бессознательном реального (а не призрачного, имитируемого всевозможными рейтингами) большинства нашего народа. Бессмысленно быть патриотичным монархистом, консерватором, социалистом, коммунистом, при этом пропуская мимо ушей то, о чем молчит народ.

Впрочем, такое игнорирование реальной политической проблематики вполне естественно. Оно формируется той "культурой" речи, которая была навязана всем частям нашей интеллигенции на протяжении последней чертовой дюжины лет. Это – культура оговорок и "реверансов" при высказывании любых здравомысленных и очевидных для народа суждений. Одно время, впрочем, речи в пользу социальной справедливости, восстановления национального достоинства русских и т.д. были и вовсе под запретом, потом их разрешили, но с тем непременным условием, чтобы оратор обязательно воскурял фимиам священным коровам нового режима. Выглядит это так. Любой оратор, который говорит о несправедливости, грабительском характере приватизации, обязательно заканчивает "дозволенные речи" фразой о том, что он конечно же против идеи "отнять и поделить" и от признания необходимости нового передела собственности тщательно открещивается. Любой оратор, который указывает на очевидный факт - за границами нынешней России оказались миллионы русских, которые стали угнетаемым меньшинством, а сами границы насильственны и произвольны, обязательно заканчивает заявлением о том, что он не призывает к пересмотру границ. Любой, кто говорит о правах русских на их государство, государство, созданное русской нацией, неизменно приходит к тому, что "у нас многонациональное государство и доминирующего народа нет". Любой, кто указывает на несомненный факт – десятилетие "стратегического партнерства с Америкой" не принесло ничего, кроме бесчисленных политических и экономических односторонних уступок – все равно оговаривается, что считает это партнерство необходимым, хотя не может привести ни единого основания, по которому эта необходимость может быть исчислена. То есть язык российской политики и идеологии сконструирован так, чтобы правду на нем сказать было попросту невозможно.

Любой "цивилизованный" российский политик или политический идеолог вынужден изъясняться на том языке и так формулировать свои установки, что "народ" его заведомо не поймет. Не поймет не из-за сложности, а из-за того ящика с ложью, в которую упакованы будут любые благие намерения. Например, если политический деятель начинает речь со ссылки на то искреннее общественное сочувствие к американцам, которое вызвали в России теракты 11 сентября, то он может не продолжать - с этого момент он говорит только "для своих", которые и так все знают. "Зрительская масса ничего не требовала" - она, в своей массе, не сочувствовала американцам ни 11 сентября 2001 года, ни 12 сентября, ни, тем более, 11 сентября 2003. Зафиксированное прессой разочарование в Америке объясняется просто - люди, которые прежде стеснялись говорить социологам о том, что им Америка "до фонаря", теперь не стесняются - сигналы с центрального телевидения им показали, что "можно" не стесняться, можно не молчать. Однако молчащие молчат потому, что видят противостоящих им лжецов, "рабов дискурса", или шутов вроде Жириновского и Лимонова, которым, как шутам, только и позволено говорить на табуированном для остальных языке. И то Лимонов заплатил за это не дешево...

Любая национальная и социальная политика в России, более того, любая демократическая политика может начаться лишь с того, чтобы интеллигенция (политическая, информационная, научная, культурная) заговорила на языке молчаливого большинства – не на упрощенном и примитивизированном языке (здесь, напротив, не следует чураться изощренной культурности, и академизм Глазьева даже предпочтительней "рубашечного" стиля Райкова), а на языке очищенном от напластований лжи и от бесчисленных "политкорректных" умолчаний и оговорок. "Оговорочный" патриотизм намного подлее и пошлее даже притворного либерализма. Ведь можно прикинуться либералом, ради того, чтобы обмануть Запад - и это народ поймет. Нельзя, отказавшись от внешнего обмана, прикрываться фиговыми листочками и идти на обман внутренний. Нельзя именно внутренне погрешать против "мнения народного". И в идеологии и в политике те, кто плетет "словеса лукавстии" оказываются заложниками "пиара", "административного ресурса", "политического процесса" и других способов репрессивного принуждения народа к повиновению. Даже самые патриотические политики, участвующие в словесном лукавстве, воспринимаются как часть "их", а не "нас", со всеми вытекающими из этой оценки последствиями. И, напротив, прорывающееся слово правды делает действительно популярными самых неожиданных политиков. Поэтому борьба за правду, за "новую искренность" в политике является важнейшим полем борьбы уже в нынешнем политическом сезоне, и будет все более и более актуализироваться. Победит то, кто снимет больше речевых табу, откажется от фигур умолчания, и сможет сказать на ясном политическом языке то, о чем безмолвствует народ.